О взыскании экологического штрафа с NCOC: "Здесь есть предмет торга, которого мы не видим"

На прошлой неделе оператор Кашагана – "Норт Каспиан Оперейтинг Компани" (NCOC) обжаловала действия государственного судоисполнителя о взыскании экологического штрафа в размере 2,3 трлн тенге. Редакция Informburo.kz обратилась к финансовому консультанту за разъяснениями о том, почему бывает сложно взыскивать с крупнейших недропользователей экологические штрафы.

Во-первых, крупнейшие недропользователи, как правило, подписывают крупные контракты заранее. Будь то СРП или другие соглашения. В любом случае у них хорошие отношения с руководством региона, министерств и страны. Поэтому дело не столько в неформальном подходе, сколько в том, что они очень важны для государства. Если они нарушают требования, то обычно сразу начинают переговоры. Например, говорят: "Мы выполним обязательства, проведём рекультивацию" и так далее. Многие из этих обязательств прописаны в контрактах.

Во-вторых, если государство всё-таки идёт до конца, то у крупнейших недропользователей работают сильнейшие юридические консультанты, которые могут любую ситуацию интерпретировать в свою пользу или затянуть судебный процесс на неопределённый срок.

Даже 2,3 триллиона тенге – это далеко не 160 миллиардов долларов, которые государство требует компенсировать от недропользователей. В любом случае размер штрафа или иска напрямую влияет на количество и уровень привлекаемых консультантов.

Понятно, что 2,3 триллиона тенге – это меньше шести миллиардов долларов. И если юридическая компания глобального уровня сможет выиграть такой спор против Казахстана, она вполне может получить, например, 100 миллионов долларов.

А за 100 миллионов долларов юридическая компания такого уровня найдёт миллион причин, чтобы не платить штраф или значительно его снизить.

В случае с NCOC 2,3 триллиона тенге – действительно большая сумма, почти шесть миллиардов долларов. Конечно, это значительная сумма и для экономики, и для государственного бюджета.

Поэтому возникает вопрос: что для нас важнее – 5–7 миллиардов долларов или отношения с Северо-Каспийским консорциумом? Я думаю, что отношения важнее. Тем более сейчас ExxonMobil говорит о готовности вложить примерно 200 миллиардов долларов в экономику Казахстана. Не знаю, насколько искренне, но такие заявления звучат.

Скажу больше как специалист по проблемным активам, в том числе по подобным штрафам. Я знаю, что, например, в лондонской юрисдикции есть десятки подобных споров и налоговых претензий – как со стороны государств к недропользователям, так и со стороны недропользователей к государствам. Можно взять в пример Конго, Нигер и другие страны. Там постоянно висят крупные штрафы и претензии, которые постепенно компенсируются и выплачиваются. В некоторых случаях суммы могут дисконтироваться.

Крупные компании благодаря судебным процедурам могут значительно отсрочить выплату штрафа. И это не риск, а рабочая схема крупных компаний. Они готовы использовать все предусмотренные законом возможности.

Я думаю, что здесь есть предмет торга, которого мы не видим. Речь может идти не только о двух-трёх триллионах тенге, но и о каких-то дополнительных социальных обязательствах компании. Здесь есть юридическая плоскость, есть неформальная общеэкономическая плоскость, и какого-то контура этих договорённостей в публичном поле мы не видим.

Менять поведение недропользователей в первую очередь должно заставлять законодательство, его одинаковое применение как к собственным, так и к иностранным компаниям, а также прозрачность экологических санкций.

И у меня тоже есть вопросы именно по экологии. Например, бывают дни, когда жители Усть-Каменогорска не могут выйти на улицу, а те, кто выходит, получают чуть ли не ожог горла. Каково отношение государства к компании Glencore – инвестору и мажоритарному акционеру металлургического гиганта "Казцинк"? Меняется ли что-то в этой связи?

Или жители Темиртау не могут нормально дышать. Насколько быстро Qarmet внедряет необходимые меры? Когда был ArcelorMittal, мы просто терпели. ArcelorMittal платил налоги, и мы, по идее, за счёт этих налогов должны были что-то менять или убеждать компанию принимать необходимые меры. Компания поменялась, но воздух чище не стал.

Мы знаем и о выбросах в Атырау – тоже большой вопрос, и всё это происходит в связи с Карачаганаком.

Поэтому здесь важны одинаковость и беспристрастность. Как говорит президент, должны работать закон и порядок. Вопрос в том, одинаково ли они применяются ко всем. Поэтому эффективность, наверное, есть, но она не должна быть выборочной. Штрафы должны работать там, где действительно есть нарушения.

При взыскании штрафов нужен правильный подход. Если штраф не удалось взыскать, то ущерб гражданам всё равно нанесён. Не исчезают ведь сами собой химические выбросы в Усть-Каменогорске или запылённые угольные объекты и проблемы жителей Темиртау.

Поэтому экологическую политику необходимо ужесточать. Мы не можем оставаться шахтой или нефтяной качалкой. Нужно смотреть в будущее. Если компании сами не меняют подход, их нужно заставлять это делать.

Как говорил президент: "Я уже принял непопулярное решение, и для меня приоритеты страны на первом месте".

Также нужно смотреть и на экологические нарушения. Никаких личных отношений быть не должно. И мелкие компании, и крупные корпорации должны одинаково отвечать за нарушения и нести соответствующие штрафные санкции до тех пор, пока мы не выйдем на нулевой уровень загрязнения.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.