Осенью 1888 года Россию потрясла весть о неожиданной и нелепой смерти Николая Михайловича Пржевальского, случившейся в самом начале его 5-й экспедиции в Центральную Азию. Экспедиции, которая в случае удачи должна была затмить собой все предшествовавшие предприятия этого неутомимого землепроходца и исследователя. Своему сводному брату Н.И. Топтыго, встречавшему его в Самарканде, сам Пржевальский говорил:

"Теперь для нас только один маршрут – вперёд до Лхасы; через два года увидимся".

Заветная Лхаса была главной целью и стержневым устремлением великого исследователя в течение всех его предшествующих путешествий в дебри Азии. Понятно, какое значение придавал он своей пятой попытке достичь "запретного города", чувствуя приближение неминуемого – старости. Если бы экспедиция не оказалась последней – она бы всё равно могла оказаться… последней.



"Самая грустная будущность ожидает меня в старости, – говорил он своему ученику и спутнику Всеволоду Роборовскому. – С завистью смотрю я на тебя с Козловым: вот бы мне ваши лета, я бы всё отдал". Тревожные предчувствия терзали Пржевальского. Правда, о том, насколько обоснованна тревога, никто серьёзно не думал. Каждое начало каждой настоящей экспедиции переполнено таким беспокойством и волнением. Уж кому, как не ему, была известна нервозность этого момента.

Однако на сей раз Пятая Центрально-Азиатская экспедиция Пржевальского так и не вышла за пределы Российской империи. (Позже её довершили ученики под руководством ещё одного масштабного исследователя Центральной Азии в чине генерала – Михаила Васильевича Певцова, но не полностью – до Лхасы так и не добрались.) Пржевальский скоропостижно умер от нелепой болезни ещё в Семиречье.

Роковые события, послужившие началом трагической развязки, случились где-то на границе современного Казахстана и Кыргызстана, а свой вечный покой вечный странник нашёл на высоком берегу Иссык-Куля, недалеко от города Каракола. Он сам завещал в последние часы своей беспокойной жизни, предчувствуя неминуемое: "Похороните меня непременно на Иссык-Куле, на красивом берегу. Надпись сделайте простую: "Путешественник Пржевальский". Положите в гроб в моей экспедиционной одежде".


Памятник на могиле Пржевальского на Иссык-Куле

Памятник на могиле Пржевальского на Иссык-Куле / Фото Андрея Михайлова

Впечатление от смерти Пржевальского сравнимо с тем шоком, который в следующий раз страна испытает спустя сто лет – в день гибели Гагарина. Неудивительно: фигуры сопоставимого масштаба.

"Смерть скосила одного из великих людей XIX века. 20 октября, в городе Караколе, Семиреченской области, на 50-м году жизни скончался Николай Михайлович Пржевальский. Весть о том, что его не стало, прочли, без сомнения, не только те, кто знал настоящую цену научному делу покойного, но и вся грамотная Русь", – так писал в некрологе, открывающем мемориальный сборник Императорского русского географического общества, знаменитый востоковед Иван Минаев.

Шокирующее известие порождало у всех один неизменный вопрос: как? Как могло случиться, что опытнейший путешественник, десятки раз дёргавший смерть за усы в заоблачных дебрях Тибета и раскалённых пустынях Монголии, тихо скончался в самом расцвете сил в самом неподходящем месте?..

Подробнее на причинах смерти Пржевальского остановился великий вице-председатель ИРГО Пётр Семёнов (тогда ещё не Тян-Шанский) в речи на чрезвычайном собрании 9 ноября 1888 года:

"Тяжкая болезнь в пять дней унесла в могилу этого мощного телом и духом русского богатыря, память о котором долго будет жить в легендарных почти рассказах полудиких племён Нагорной Азии. Схватил он, по-видимому, тифозную горячку ещё при проезде своём через Пишпек, где, разгорячившись на охоте, выпил холодной воды из источника и продрог на холодном ветру в отсыревшей одежде".



О том, что конкретно приключилось на той злосчастной охоте, подробнее поведал верный спутник Николая Михайловича В. Роборовский в письме генерал-лейтенанту Ф.А. Фельдману, отправленном сразу после печального события, 24 октября 1888 года:

"Спешу несколько подробнее сообщить вам о несчастии, постигшем экспедицию. Дело было так:

4 октября приехали мы с Николаем Михайловичем в Пишпек из Верного, куда ездили вдвоём за серебром и по другим делам. Не доезжая одной станции до Пишпека, дорогою видели массу фазанов, которые искусили Николая Михайловича отправиться 5-го числа на охоту. Охота была удачная по числу убитой дичи (Николай Михайлович убил 16 фазанов), но несчастная по последствиям.

Уже совсем вечером Николай Михайлович пришёл усталый и вспотевший на станцию, напился холодной воды и лёг спать. Утром, перед отъездом домой (т.е. на бивак в Пишпек) мы снова поохотились".

"Одна станция до Пишпека" – это почтовая станция Константиновская, в 17 вёрстах от Пишпека, на правом берегу реки Чу. В том месте позже появилось село Георгиевка, знакомое всем казахстанцам, отправляющимся к берегам Иссык-Куля. Таким образом, начало трагической развязке великолепной жизни Пржевальского было положено в фазаньих тугаях реки Чу, возможно, на территории нынешнего Казахстана.

"Следующий день Николай Михайлович почти весь провёл на охоте; было настолько жарко, что китель и бельё сделались совершенно мокрыми от пота", – сообщает другой источник.



Недомогание почувствовалось по дороге в Каракол, куда путешественник прибыл 10 октября. Здесь Пржевальский слёг окончательно: "По объяснению докторов, у Николай Михайловича был брюшной тиф…".

И всё же уяснить истинную причину смерти из полуофициального письма Роборовского сложно. Брюшной тиф – болезнь достаточно распространённая в те времена. И достаточно заразная. Но каким образом единственным заболевшим и единственной жертвой его стал один только Пржевальский?

Настоящие причины раскрывает другой спутник Николая Михайловича – Пётр Козлов (ещё один из плеяды великих) в книге, посвящённой жизни и деятельности своего учителя ("В азиатских просторах"):

"…Он встретил массу фазанов и на следующий день отправился с Роборовским поохотиться за этими красивыми пернатыми. Эта поездка вышла роковой: охотясь в камышах, Николай Михайлович несколько раз пил сырую воду как раз в тех местах, где незадолго до этого жили киргизы, повально страдавшие тифом. Мы долгое время не хотели верить, чтоб Пржевальский мог позволить себе делать то, чего не позволял нам, в данном случае – никогда не пить некипячёную воду, а сам… сам пил и сам признался в этом".



Неужели вот так, прозаично и нелепо, может закончиться даже такая целеустремлённая и неординарная жизнь? Вопрос мучил современников. Вопрос волнует всех почитателей великого Пржевальского и поныне. Наверное, он беспокоил и Антона Павловича Чехова, которому принадлежат следующие "оправдательные" фразы:

"Понятно, чего ради Пржевальский провёл свои лучшие годы в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятен весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание продолжать своё дело после смерти: оживлять своей могилою пустыню. Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав".

Использованы иллюстрации из изданий XIX века

Читайте Informburo.kz там, где удобно:

Facebook | Instagram | Telegram

Если вы нашли ошибку в тексте, выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter